а потом она протянет ему деревянный калькулятор и скажет: "Вот, я всё посчитала", и посмотрит на него так, что он пожалеет и её, и себя, и удивится: "Пятьсот пять?", а она кивнёт и покажет глазами куда-то вниз. Он преспросит "Вы уверены?", и обернётся назад, на всё ещё открытую дверь, а она ответит, сдерживая что-то в голосе: "Да, это точно, прошу вас, посмотрите внимательно…", и он переведёт взгляд с пота на её висках на скелетики цифр, бормоча под нос: пятьсот пять, пять - ноль - пять, 5-0-5, и всё вдруг прояснится - SOS! - и он поймёт, что её веко дёргается, а лицо становится жёлтым, из-за сутулого мужчины среднего роста, с невыразительным лицом и без особых примет, который лежит под прилавком, одной рукой ухватив её за щиколотку, а другой - просунутой под юбку - прижимая острие охотничьего ножа к тому самому месту, тёплому, плотно обтянутому тканью и - вопреки, а скорее благодаря, её животному страху - влажному, предательски влажному, и Сутулый чует это носом и всем своим жилистым нутром, и его невыразительное лицо становится выразительным, и он ждёт только одного - когда же уйдёт этот идиот с десятком яиц и наполнителем для кошачьих туалетов - чтобы не только взять кассу, но и сделать то, что Цыган строго настрого запретил ему делать, пригрозив вырвать ноздри и откусить язык. "Спровадь его, сука", - шипит он и давит сильнее, отчего у кассиршы пересыхает во рту, и она не может думать ни о чём, кроме одной этой точки, которая заставляет живот и горло пульсировать, а ноги отниматься, и во рту пересыхает, и дыхание вырывается клочками, и она не может выдавить из себя ни слова, а очкарик с двумя пакетами стоит, как истукан, и, почуяв неладное, боится шелохнуться, вспоминая вчерашний сон, где он лежит на каменном полу и к нему подходит высоченная баба в кокошнике, ставит ему на грудь кулич и разбивает о лоб красное пасхальное яичко, и он уже представляет как из-за двери, ведущей в подсобку вырывается Цыган, высокий, тощий и с обрезом в руках, бьёт его прикладом поддых и уволакивает корчащегося в грузовик, и эта колымага несётся по каменистой дороге, а он всё также сжимает в руке пакет с жёлтым пенистым месивом, а голова его придавлена обрезом к мешку с кошачьими шариками, которые хрустят и перекатываются под ухом, как чёрствые хлебные крошки, а рядом лежит кассирша, потерявшая сознание и ватно свалившаяся на бок ещё там, в магазине, и их тащат в низкий подвал, заполненный жирным воздухом, где сидят ещё восемь мужиков и, чавкая и сопя, жрут деревянными ложками винегрет из огромной бадьи, запивая его какой-то белёсой мутью из пузатой бутыли, а потом появляется сам Медведь в распахнутой красной рубахе, открывающей его волосатую грудь со шрамом над левым соском, и Медведь настолько высок, что Цыган, по сравнению с ним, лишь карлик на ходулях, и Медведь идёт к столу и гладит своей лапищей сидящего между плошек грязно-бурого кота, так что у того чуть не вылезает на лоб единственный глаз, и Медведь говорит: "Хватит жрать", и мужики принимаются за дело. Очкарик видит, как на него рычат, плюются и окунают головой в котёл с борщом, и заставляют пить из пакета сопливую жижу со скорлупой, и чей-то козлиный голос блеет над ухом: "Страшно яичко есть - желток в нём!", и одноглазый кот раздирает когтями и выворачивает наизнанку кассиршу, из которой сыплются белые хрустящие шарики, и очкарик сипит: "Я ничего не видел", а Медведь отвечает: "Видел", и очкарик снова сипит: "Неправда!" и слышит уже будто издалека: "А что правда? Правда… Правда ездит на машине!.." - "Что?! Как вы…" - "Да ты приглядись, очкарик", и он смотрит на чёрные букашки цифр и понимает, что запятая пропущена, и он должен только пятьдесят рублей и пятьдесят копеек, а кассирша сморкается и устало, но с презрением говорит: "Ну?", и он оставляет деньги и выходит в жаркий жёлтый день, и не может взять в толк только одного - почему калькулятор показался ему деревянным…